Вне стен Вероны жизни нет нигде

[puffinus]

Достопочтенные френды, дела обстоят следующим образом. Я, бездарно просрав первые сорок лет своей жизни не снискав особого успеха ни в чём, решил попробовать себя на новом поприще - а именно в драматургии.

Сюжет выбрал самый что ни на есть классический, вдобавок он уже не первый год меня преследует, сам не знаю почему. Как я его трактую - об этом я писал прошлой весной.

Так вот, чего я хочу от вас. Вещь пока написана лишь частично, и я прошу вас честно высказаться: стоит мне её продолжать, или это полный шлак? Пока что выкладываю первый отрывок и отдаю его на ваш суд.

Сцена первая

Возвышение примерно в рост человека стоит посреди сцены, разделяя ее пополам. Само оно затенено. Сцена справа от возвышения представляет улицу в средневековой Вероне. Слева, почти примыкая к возвышению, высится оплетённый плющом фасад палаццо Каппеллетти с балконом на втором этаже. За стеной два помещения: одно, более обширное – зал для танцев, другое поменьше.

Справа на сцену входят Ромео и Меркуччо.

Меркуччо. Ну вот, уже почти добрались до места. И совершенно без приключений! Сегодня я не хотел бы драться – всё же у нас только кинжалы, а у кого-то могут быть и мечи. Спасибо твоей семье, что она наконец-то заключила мир с Каппеллетти, и городские улицы стали спокойными. Война ушла, да здравствует любовь! Марс изгнан с улиц Вероны, и здесь торжествует Купидон!

Ромео. Я всё же предпочитаю Марса. Его меч ранит не так больно, как стрелы Купидона, а на худой конец просто убивает, избавляя от страданий. И нанесённые им раны со временем заживают, а те только болят всё сильнее.

Меркуччо. Ах да, я и забыл Ты ведь по-прежнему страдаешь от своей неземной любви к Ан…

Ромео. Не называй её имени, Меркуччо! Она – Розалина!

Меркуччо. Имя-то можно назвать какое угодно, а суть дела это не изменит. Сказать тебе правду, Ромео?

Ромео. Нет.

Меркуччо. Естественно – кто же на свете хочет слышать правду? Но некоторым иногда всё же приходится. Так вот, мой бедный друг: тебе совершенно не нужна Анна Мария Ламберти. Да, ты слышал – я произнёс её настоящее имя, и мой язык не отсох.

Ромео (тихо, но отчётливо). А неплохо бы…

Меркуччо (делая вид, что не слышит). И даже придуманная тобой идеальная Розалина нужна тебе только для одного: чтобы посвящать ей стихи. Ну и, разумеется, мучиться и страдать. Только и всего.

Ромео. Это ты называешь «только и всего»? Поклонение и служение даме сердца для тебя ничего не значат? Вспомни трубадура Жофре Рюделя, умершего от любви к графине Триполитанской, которую он даже никогда не видел!

Меркуччо. И что они дали друг другу? Кому от этого стало лучше? Ему? Ей? Людям, читающим эту историю? Уж им-то точно она пользы не принесла – они почувствовали, что их собственная любовь ущербна. Они ведь видели своих возлюбленных, а порой даже оставались после этого в живых. Впрочем, к тебе, Ромео, это не относится – тут о любви и речи нет. Тебе просто нравится воображать себя Жофре Рюделем, это ведь возвышенно и благородно. Куда менее возвышенно было бы посвататься к Анне… то есть, извини, к Розалине. А вдруг она согласится? Вдруг она выйдет за тебя замуж, нарожает тебе кучу детей, растолстеет… И ты начнёшь тайком от неё – а может быть, и не тайком – развлекаться со служанками.

Ромео (в бешенстве). Замолчи!

Меркуччо. Ну наконец – хоть какое-то чувство, уж всяко лучше, чем твоя мрачная меланхолия. Послушай меня, друг мой Ромео: не богиня тебе нужна, а живая девушка, которая примет твои чувства и ответит на них.

Ромео. Унижать небесную любовь, мешая её с земной? Разве любовь не значит страдание?

Меркуччо. Нет, конечно. Мы посланы в этот мир нам на радость, а что может нести больше радости, чем любовь?

Ромео. Погляди вокруг. Ты точно уверен, что жизнь должна приносить радость?

Меркуччо. Да, в жизни много горя. И тем больше нужно ценить любые источники радости, в первую очередь – любовь. Особенно сегодня. Плохой же ты католик, Ромео! Разве в канун Рождества добрый христианин может быть таким угрюмым? Сегодня положено пить, петь и плясать. Впрочем, плясать мы как раз и идём.

Ромео. А куда, собственно, ты меня тащишь?

Меркуччо. Хвала святому Зенону! Я тебя уже битый час, как ты выразился, тащу – а ты наконец-то это заметил. Вот сюда мы и шли. Сегодня по случаю Рождества большой бал у…

Ромео. Это дом Каппеллетти.

Меркуччо. Я поражаюсь твоей проницательности.

Ромео. Ты привел меня к исконным врагам моего рода?

Меркуччо. А разве вы сейчас враги? Вроде бы твой отец и синьор Каппеллетти уже несколько недель как договорились о мире, и сам Бартоломео скрепил это соглашение. Впрочем, если ты опасаешься за свою жизнь, то, конечно, можешь уйти.

Ромео. Мне восемнадцать лет, Меркуччо. Я уже вышел из того возраста, когда поддаются «на слабо».

Меркуччо. Ну, не хочешь – как хочешь. Но бал будет очень многолюдный. Здесь ожидается и та персона, которую ты не желаешь звать настоящим именем, а я – тем дурацким прозвищем, которое ты для неё придумал…

Ромео (после некоторого раздумья). Идём.

Входят в палаццо.

Правая часть сцены погружается в темноту. Освещается дальняя комната в палаццо Каппеллетти. Джульетта, одна.

Вбегает Катарина.

Катарина. Джульетта, а я что-то знаю! Но тебе не скажу!

Джульетта (с улыбкой). Не глупи, Катарина. Ты же сама ждёшь не дождёшься, когда я буду тебя расспрашивать.

Катарина (надувает губы). Да ну тебя!

Джульетта (обнимает Катарину). Ладно тебе, сестрёнка. Рассказывай уж.

Катарина (тараторит). Папа уже точно решил выдать тебя замуж за графа ди Лодроне. Говорит, сколько продлится мир с Монтекки, ещё неизвестно, и за это время надо укрепить нашу семью – а граф в родстве с делла Скала. Ну, он это не совсем мне говорил – я немножко подслушивала… Ах, Джульетта, я тебе так завидую! Он такой красавчик!

Джульетта. Да… Красавчик…

Катарина. Ты не рада?

Джульетта. Даже не знаю… Меня ведь просто продают, как породистую кобылу – ради пользы семьи.

Катарина. А разве замуж выходят не ради пользы семьи? Мы ведь Каппеллетти, разве это не важнее всего?

Джульетта. И тебе скоро выходить замуж. Ты ведь всего на три года младше меня, а мне уже семнадцать, я почти старая дева. Отец уже подыскивает тебе жениха, а будет ли он тебе приятен?

Катарина (невозмутимо). Ну и что? Уж как-нибудь потерплю. Рожу от него ребёнка или двух, как полагается. А потом найду молодого и красивого любовника – но так, чтобы ни одна душа не узнала.

Джульетта. Фу, Катарина! Позор!

Катарина. Отдаться мужчине, которого любишь – позор?

Джульетта. Нет. Позор – скрывать свою любовь и стыдиться её. Это марает её и превращает в грязную похоть. Любая ложь, любое притворство – вот это позор, Катарина.

Катарина (помолчав). А чего бы ты хотела?

Джульетта. Я бы хотела всю жизнь принадлежать человеку, которого полюблю и который полюбит меня. Хочу ни на час, ни на миг не разлучаться с ним. Хочу родить от него детей и вырастить внуков… Впрочем, внуков я вряд ли дождусь – ты знаешь, почему.

Катарина. У тебя опять болело в груди?

Распахивается дверь, входит Антонио Каппеллетти.

Антонио. Девочки, вы уже готовы? Тогда скорее, гости ждут!

Комната затемняется, освещается бальный зал. Звучит музыка, под которую танцуют собравшиеся. Ромео стоит, прислонившись к колонне, Меркуччо танцует с одной из дам. Закончив танец, подходит к Ромео, друзья о чём-то неслышно переговариваются.

Входят Джульетта и Катарина. Ромео замолкает на полуслове и секунд десять, не отрываясь, смотрит на Джульетту.

Ромео. Меркуччо! Кто это?

Меркуччо. Ты о ком?

Ромео. Да о ней же!

Меркуччо. О ком – «о ней»? Здесь полным-полно женщин. (Проследив за взглядом Ромео). А, это… Синьорина Джульетта, старшая дочь Антонио Каппеллетти – хозяина дома и твоего кровного врага, правда, теперь вроде бы уже бывшего. Красотка, верно? И приданое за ней дают изрядное. (Понизив голос). Скажу тебе по секрету, мой троюродный брат, граф ди Лодроне, собирается на ней жениться.

Ромео (негромко, но с бешеной яростью). Пусть попробует!

Меркуччо (удивлённо). Друг мой, я тебя не узнаю! Но, впрочем, я рад – мне, кажется, всё-таки удалось тебя встряхнуть. Эти балы и мёртвого оживят, почти как весенние карнавалы. Я всегда говорю: плюньте в глаза тому, кто скажет, что мы, северяне, не умеем веселиться. Как по мне, наши веронские карнавалы за пояс заткнут и римские, и венецианские…

Ромео. Извини, ты что-то сказал?

Ромео и Джульетта неотрывно смотрят друг на друга. В зал входят несколько девушек, в том числе Анна Мария.

Меркуччо. А вот и твоя ненаглядная Розалина. Я ведь обещал, что она придёт – а я всегда держу слово.

Ромео. Что? А, да-да, конечно.

Медленно идёт к Джульетте. Та, не сходя с места, как заворожённая смотрит на него. Когда Ромео остаётся пройти несколько шагов, между ними вклинивается Антонио Каппеллетти.

Антонио (громко). Джульетта, скорее! Мама зовёт тебя! (Отведя дочь в сторону и понизив голос). Ты что себе позволяешь! Это же Ромео Монтекки, сын того самого негодяя Стефано!

Джульетта (будто в полусне). Его зовут Ромео? Он Монтекки?

Антонио (раздражённо). А я тебе о чём толкую? Конечно, сейчас у нас с этой семьёй мир, так что его присутствие на балу допустимо. Но позволять ему заговаривать с тобой? А если бы он ещё и пригласил тебя на танец? Это же скандал на всю Верону! (Задумчиво). И что теперь делать? Не выставлять же его за дверь – так мы дадим Монтекки повод снова начать войну, да ещё и обвинить нас перед синьором Бартоломео. Да  уж, попали мы между Сциллой и Харибдой! Вот что, ступай-ка ты к себе и посиди там до конца бала.

Джульетта (идёт к двери и вполголоса повторяет, будто пробуя на вкус). Ромео… Ромео…

Свет в бальном зале гаснет. Освещена улица перед домом. Ромео, будто пьяный, упирается в стену.

Ромео. Я как в тумане… А ведь ещё час назад всё было просто и понятно. Каждая вещь в мире что-то значила, и я точно знал, что именно. Теперь ничто не имеет значения, кроме Джульетты. Если она не будет со мной, тогда и жить незачем. Но… как? Как ей полюбить меня – Монтекки, врага? (Помолчав). Врага? Как я могу быть врагом этого живого чуда? Я бы не колеблясь отдал за неё жизнь. Так кто же я? Монтекки – или мужчина, который любит женщину и мечтает о её любви?

Голос Меркуччо. Ромео! Ромео!

Ромео. Только этого балагура мне сейчас не хватало! Нет уж, поговорим после (прячется в тень).

Затемнение.

Антисцена первая

Освещается возвышение в центре сцены. На нем – стол, уставленный кувшинами, кубками и закусками. За столом сидят Бартоломео делла Скала и Данте Алигьери.

Бартоломео. Вот так они встретились в первый раз.

Данте. Признаться, с самого моего приезда в Верону я постоянно слышу о Ромео и Джульетте. Даже о войне папы с французским королём ходит меньше разговоров. Но каждый рассказывает эту историю по-своему. Все сходятся только в том, что юноша и девушка принадлежали к враждебным родам, любили друг друга и умерли. Я надеялся услышать эту печальную повесть из ваших уст, но даже от вас, синьор Бартоломео, не ждал такого знания подробностей.

Бартоломео. Таков мой долг. Чтобы править Вероной, нужно знать обо всём, что происходит в городе – уж этот-то отцовский урок я заучил твёрдо. Вы прекрасно понимаете, мессере Данте, в каком положении сейчас находится мой город. А тот мир между Монтекки и Каппеллетти, о котором я говорил, продлился недолго – как оно всегда водится в Вероне.

Данте (со вздохом). Если бы в одной только Вероне! Увы, синьор, это общая беда всей Италии. Я промолчу о своей родной Флоренции и о кровопролитной вражде Черки и Донати – здесь я лицо слишком пристрастное. Но вы ведь не хуже меня знаете, что творится в том же Орвьето, где семьи Мональди и Филиппески давно уже вцепились друг другу в горло и ничего вокруг не замечают. Да и все итальянцы заняты ровно тем же, и тоже ничего не замечают – например, как нашу страну разоряют чужеземные войска. Где выход?

Бартоломео. Выходом мог бы стать император, который бы железной рукой водворил повсюду законность и правосудие. Поверьте, я это говорю не только потому, что принадлежу к семье гибеллинов и правлю гибеллинским городом. Но императора нет вот уже более полувека, и я не знаю, появится ли он когда-нибудь. До чего дошло: папа, избавленный от нужды противостоять империи, теперь на ножах с Филиппом Французским! Мир меняется, мессере Данте, и я не всегда понимаю, в какую сторону. А это для правителя – хуже некуда. Боюсь, моему отцу на том свете стыдно за меня.

Данте. Вы слишком строги к себе.  Если вы чем-то и уступаете синьору Альберто, то разве что опытом, а он приходит с годами. Эти перемены и его сбили бы с толку. Вы, значит, тоже их ощутили? А ведь вы моложе меня! Я и себя стариком не назову, мне ещё нет сорока – и всё же в моём возрасте куда острее чувствуешь, как уходит прошлое. А на смену ему приходит… что? Вы, синьор Бартоломео, правы, говоря, что мир меняется – но, боюсь, даже не представляете, насколько правы.

Бартоломео. Что вы имеете в виду?

Данте. Меняются не только законы, по которым живут люди, меняются и сами люди. То, что сейчас папе противостоит не император, а Француз – мелочь по сравнению с действительно важными переменами. Взять хотя бы ваших несчастных влюблённых… Когда, говорите, они встретились впервые?

Бартоломео. В декабре минувшего года, от рождества Христова тысяча триста первого. А похоронили их три… нет, уже почти четыре месяца назад.

Данте. Меня в этой истории с самого начала что-то смущало, но только сейчас я понял, что именно.

Бартоломео. И что же?

Данте. Они были дворянами из лучших родов Вероны, но вели себя так, словно родовая честь и славные предки для них ничего не значат. Они придавали значение только любви, и ради неё с лёгкостью отрекались от всего остального.

Бартоломео (с лёгкой лукавинкой). Но ведь и ваши предки, мессере Данте, были не в лучших отношениях с Донати. Однако вы женились на девушке из этого рода.

Данте (раздражённо махнув рукой). Это совсем другое дело, и не притворяйтесь, будто вы меня не понимаете! Мы не отрекались от своих родов. Семьи враждуют, потом мирятся и роднятся – такое происходит сплошь и рядом, и, увы, нисколько не мешает их дальнейшей вражде. Я повёл Джемму под венец именно потому, что я был Алигьери, а она Донати. Здесь же всё иначе. Ваши мальчик и девочка вели себя так, словно каждый из них – не часть рода, не часть чего-то большего, чем они сами, а нечто целое. И это целое вправе само решать, кого любить и с кем делить жизнь.

Бартоломео. Пожалуй, вы правы.

Данте. Я сейчас попытался представить, каково это было бы для меня – перестать быть Алигьери. Это значило бы выпустить из жил кровь моих предков, кровь крестоносца Каччагвиды. Отказаться от самого себя и стать другим человеком, мне совершенно не знакомым. Нет, такое я даже представить не способен. То, о чём вы, синьор Бартоломео, рассказываете – это, без сомнения, любовь, но какая-то новая любовь. Она из тех наступающих времён, которые я не понимаю – и не уверен, что хочу понимать. Мне, как я уже говорил, нет сорока, и я не хочу выглядеть стариком, ворчащим: «Вот она, нынешняя молодёжь!» - но вот так махом отречься от своего рода… Не понимаю.

Бартоломео. Вы не вполне справедливы к покойному Ромео. Он не был настолько легкомыслен, как вы думаете, и пошёл на это не сразу. Видите ли, те, кто прежде вам рассказывал эту историю, знали не всё. Готов поспорить, что об этом событии вы сейчас услышите впервые.

Данте. Прошу вас, продолжайте. Я весь внимание.